сначала, конечно иду на лекцию в додо, еще в пятницу вечером; слушаю, мотаю на ус и даю себе обещание мысленно не поносить работу совсем уж сверх меры, полезные навыки тем временем вроде бы записываются куда-то в мудрые потроха, да, впрочем, вряд ли, конечно, где уж мне.
затем покупаю там же прекраснейший ежедневник-блокнот. Конечно, у меня уже есть синий ежедневник, но он постепенно стал совсем фондовским; конечно, у меня есть два салатовых молескина, но один из них отдан итальянским заметкам, которые я никогда не допишу, а второй умер под неосуществленной идеей записывать все, что со мной происходит; впрочем, я питаю глубокомысленные надежды рано или поздно все дописать и чертовски поумнеть от этого, а потому все таскаю с собой.
теперь еще один буду, в общем. вот он:



а потом я приношу его домой и начинаю развлекаться. Два дня отдаю на бессмысленное рисование таких высокохудожественных вещей, как крылышко бабочки под микроскопом (читать: мазня, нацеленная на прочувствование техники двойного мазка с помощью гуаши и маминых кисточек) - к счастью, забыла сфотографировать, а потому не выложу; иллюстрации сказочек от ПС; Ахилла с Черепахой.
Записную книжку, конечно, планирую всюду таскать с собой. Одной меньше, одно больше... Тю!



( +5 фото-свидетельств )

(еще у меня есть диснеевская раскраска для выхода из патологически черных депрессий, но это совсем другая история, совсем уж темная, если честно).

Наряду с несколькими основополагающими аспектами нашего бытия, как то: что делать, в чем смысл жизни, какого черта работа не начинается в двенадцать утра и почему от сладкого толстеют, а не становятся стократ красивее, уже давно мне дает покоя одна практически метафизическая проблема. Как, нет, ну как мне удается за неделю привести собственную комнату, родной бастион в просто таки крепость на осадном положении, жители которой уже давно внутренне сдались, забросили эту жизнь и этот мир, мысли и души их витают где-то в других мирах, вселенных и облаках, а потому бытовой порядок тоже оставил этот город. Короче говоря, как можно устроить такой, простите бедность речи, срач за каких-то пять жалких рабочих дней? Сие непостижимо моему уму – и боюсь, что дело тут далеко не в уме; хотя его наличие и явно ничем не доказано, ранее он меня не подводил, но вот с этой задачей справиться не может. И все тут.
Кадый понедельник я просыпаюсь в чистоте, благоденствии и даже легкое недовольство ранним восьмичасовым подъемом не омрачает чистоту и благодать, разлившуюся вокруг. А потом начинается. Что-то такое происходит, что вещи оказываются не там, куда ты их складывал все выходные, книжки переползают к кровати: окружают ее как солдаты осажденную крепость, располагаются на подоконнике, на полу, на прикроватной тумбочке, на полках, откуда падают на кровать; засыпают под подушками, прячутся под одеялом, скрываются в тумбе для постельного белья.
Носки ведут вообще свое, не до конца изученное учеными существование: они мелкими перебежками передвигаются по полу, ища укрытие под кроватью, под столом, зацепившись за ножки стула; они даже штурмуют ту часть шкафа, где висят вешалки – эти бедные низкорослики хотя бы так пытаются успокоить свои комплексы и приблизиться к действительно настоящим высотам. Алиса помогает этим беспредельникам как может: переносит в пасти с места на место; грызет в уютной темноте своей норы под маминой кроватью; гоняет лапой под кухонным столом; обеспятничает, прячась в ванной.
Про одежные непотребства и говорить нечего: галстук ПС ходит в гости к моему белью, мои платья залезают на вешалки к его рубашкам; мнется все, еще только предвкушая выход на работу; и если в начале недели рубашка иногда просится в качестве предмета туалета, то к концу остаются исключительно немнущиеся варианты (или же мятые настолько, что это кажется вполне дизайнерской задумкой).
Каждое воскресенье я занимаюсь одним и тем же делом: разбираю шкаф, книжки и письменный стол; пылесошу, мою и протираю; с удивлением обнаруживаю написанные на клочках умные мысли и страшный бред, нелепые сказки и тоскливое нытье, новые фотографии и старые открытки; собираю себя из разбросанных по комнате мелочей, обрывков, кусочков, готовлюсь к понедельнику морально и физически; личную территорию привожу в исключительную благодать – и вхожу в новую неделю: с чистотой вокруг и внутри.
И все начинается по новой.

Когда Ахиллес наконец догоняет черепаху, в последнем бешеном рывке дотрагивается до шершавого в ромбах панциря, та улыбается и приглашает героя на чай. Сидя на веранде, они щурятся на заходящее солнце, пьют чай из фарфоровых чашечек: Черепаха предпочитает с молоком, Ахиллес потягивает сладкий почти сироп с лимоном, разговаривают о погоде, общих знакомых и прочих светских пустяках.
Герой думает: «Хорошо, что догнал».
Черапаха думает: «Хорошо, что все-таки поддалась».
Чай в чайнике все не заканчивается.

я люблю эту фотографию за ее беспощаную домашнесть; за мои ноги в уютных тапочках (спустя пару дней после совершения кадра Алиска добралась до них и бантика на левой не стало, на правой он был усекновлен); за щенячью позу (щен, который уже почти вырос, казалось бы, никогда не спит, а только напряженно наблюдает за твоими действиями и тапочками; иногда, впрочем, его можно застать сонного и такого уютного, что уж конечно, кроме как обниматься, ничего делать и нельзя); за елку с выключенными фонариками (в этом году мы ее почти не наряжали, собрали измусоленную малолетним щеном в прошлом году, навесили фонариков и несколько деревянных игрушек; все фонарики одновременно отказывали гореть, потому что даже тройника не хватило, и некоторые вилки периодически болтались рядом, поджидая свою очередь); за общую ее нечеткость, сонность, домашнесть, осознание томности каникул и радостей бытия.

Книжка, любая, совсем-совсем любая – возможно тоненькая, возможно маленькая, иногда потрепанная, старенькая, хранящая память о людях, читавших ее прежде – в подчеркнутых ли строчках, в рожицах ли на полях; иногда новая, с непрорезанными еще страницами, что так удивительно скрипят и волнующе потрескивают, когда открываешь ее первый раз; с тем особенным свежим книжным запахом или легким пыльным привкусом-принюхом, когда достаешь с полки и хочется чихнуть, и кто-то маленьким перышком как будто шевелит в носу; с акварельными картинками, лесными орнаментами, цветочными узорами, многозначительными буквицами, виртуозностью своей намекающими «то ли еще будет, там, впереди, через несколько страниц, ты только представь, ты только посмотри; ты читай, читай!»; или совсем без картинок, суровая и серьезная, многостраничная, мелким шрифтом заполнившая сотни страниц; в твердой, в мягкой обложке; без обложки, утерянной когда-то давно, в юности, под другим небом, другим солнцем; глянцевая, матовая; умная, легкомысленная;
может быть, толстенный том какой-нибудь многотомной энциклопедии, изданный большим тиражом, в шершавой темно-зеленой обложке, позолоченным срезом страниц;
может быть, наивный сборник любовных новелл, лилово-голубой снаружи, сентиментальный внутри;
может быть, детектив, в яркой суперобложке, напечатанный на дешевой серой бумаге, вызывающе притягивающей взор, обещающий интригующий сюжет и нежданную развязку;
может быть, пестрый путеводитель по беспощадно прекрасной Италии; кулинарный талмуд, посвященный рыбе и рыбным блюдам; пухлые журналы по кройке и шитью; фантастическая история про троллей; мифы и легенды стран западной Африки; учебник по химии для восьмого класса; карманный томик стихов поэтов серебряного века; частушки, песни и запевания, бывшие популярными на Руси в княжеские времена; сказки про людей, зверей, птиц и прочих тварей; пособие о том, как бросить курить, похудеть или научиться принимать себя таким, какой есть, и, наконец, расслабиться; биографии известных личностей и автобиографии их неизвестных поклонников;
каждая, каждая книжка, какой бы она ни была, прекрасно знает: у нее есть свое время и свое место быть обнаруженной. И что рано или поздно, тем или иным образом, но это время наступит. Но все равно каждый раз, когда кто-то оказывается рядом, книжка замирает и молится своему, книжному богу, прося немного, но искренне и жадно; надеясь, рассчитывая и требуя, что вот, уже, пора, выбери меня, наконец!
Иногда это даже срабатывает.

Подведение итогов год от года не становится осмысленнее или там значительнее, например; никах масштабностей, героизмов, необычайностей, ничего такого; я не становлюсь умнее, добрее, красивее, талантливей, честнее, организованнее, все также реву ночами, если мне что-то остро не нравится - в себе, в людях, в окружающем мире; все также без умолку говорю, когда стесняюсь или просто так; все также ужасно вру, если хочется фантазировать, пудрю мозги без малейшего внутреннего беспокойства даже; обижаюсь на коллег, друзей и знакомых, когда что-то идет не по-моему; все также читаю книжки запоем, а иногда не читаю совсем, слушаю раздражающую окружающих музыку, опаздываю на работу, засиживаюсь там до вечера, заигрываю с сисадмином, дерзю начальству, ленюсь, отчаянно совершенно ленюсь, рисую, ничего не пишу, закапываю в землю способности тм, пью кофе темными вечерами и томными утрами в кофейнях с большими окнами, трачу последние деньги на всякие глупости: детские книжки, чашки с пингвинами, крем для лица, резинового утенка в ванну, новый сорт шоколада, чай с марроканской мятой, леденцы на палочках, перчатки без большого пальца, брошку из винтажного магазина;
все также думаю, что последним оплотом навекивечные останется дом и семья - и они остаются, остаются со всеми своими дурными привычками, недостатками, скверностями в характерах, набившими оскомину чертами: вредные, добрые, мерзковатые, скверные, ой-ой, скверные, но любимые до невозможности;
ПС остается рядом;
люди, дорогие мне, все также со мной - кто за много-много километров, кто-то в соседнем доме, кто-то, кто всегда рядом, но вот сейчас сидит на работе и звонит каждые полчаса с очередными идиотскими предложениями по проведению праздников;
все равно кто-то отсеялся, отвалился, перестал заниматься место внутри и внутренний колокол по ним уже не звонит - ни радостно, ни упокоенно, и ужасно грустно, конечно, но даже не законы жизни, а так, ее течение, спокойное или бурлящее, не позволяет останавливаться, скорбить, пытаться вернуть;
одно несбывшееся сопровождает меня в течение года, взрослое, щетинистое, невыносимое, курящее, жующее мармелад, изученное казалось бы - и совершенно, совершенно чужое, непонятное; от него так томно, сладко и больно где-то в потрохах; но не сбылось, не свершилось, не получилось - и слава богам, небесам, космосу, было бы только хуже, а так - я могу позволить томный взгляд, поцелуй в щеку, потрепать по свежестриженной голове;
я открыла для себя, что не все счастливы в этой жизни: кто-то просто не может быть счастлив, внутреннего ресурса не хватает; а кто-то счастлив, несмотря ни на что; и это, пожалуй, лучшее что могло придуматься;
я открыла для себя фонд и детей, больных раком, таких разных по возрасту, вероисповеданию, характерам и таких светлых, трогательных, невероятных; их родителей: мам, бабушек, отцов - отказавшихся от собственной жизни, приехавших так издалека, живущих в больницах и на съемных квартирах, сидящих без денег и часто надежды; и при этом пытающихся напоить меня чаем каждый раз, когда прихожу: эти усталые феи, добрые волшебники, странники; я поняла, что помочь совсем не трудно, нужно только немножко желания, терпения и, наверное, все;
к новому году у меня почти нет претензий, куча мелких материальных желаний вроде новых духов и пижамы, парочка покрупнее из области духовного, еще - мира во всем мире, пожалуйста, и пусть рак - это зверюга с хитиновым покровом, клешнями, усами и скверным характером и все, и все.

год проведен в этом ритме:

Да, да, да! Я люблю animal planet, фильмы bbc о природе.

"Трава, способная скрыть слона, способна на любые сюрпризы" тм

Бабушка за ужином вдруг поворачивается ко мне, меняется в лице - целиком, от самой кромки волос на лбу до подборка, многозначительно щурится и говорит таинственным полушепотом, с расчетом, чтобы слышали все вокруг:
- А мне сегодня, между прочим, приснилось, что я за Ельцина замуж вышла. Как ты думаешь, к чему?
И по всему видно, что гордится до блеска в глазах.
- Ну это, говорю, к славе и богатству.
Бабушка счастливо возвращается к еде. Против славы и богатства она не имеет ничего. Очень даже наоборот, да.

В температуре практически нет прелестей, кроме снов - но это, пожалуй, перевешивает многое.
Мне снилось нынешней ночью странное: якобы я, бросив работу в М-е, вернулась в свою первую трудовую альма-матер, маленькое турагенство на старом Арбате, где работала курьером давно-давно. Прихожу, значит, в маленький офис, а там сидит ген.директор Марина, которая радостно мне улыбается и спрашивает меня чертовски дружелюбно, а что я умею делать. И вот я стою, разинув рот, жалею, что бросила рекрутмент и мямлю что-то про то, что у меня заказчики были огого, машиностроительный заводы, закрытые предприятия, как вдруг замечаю Таджика, который сидит на моем предполагаемом месте и красит снегом сухие ветки. Вот так берет, макает кисточку в снег и красит им ветки. Дальше сюжет куда-то соскользнул, помню только, как я на следующий день опять бегу на Арбат, думаю, интересно, заметили ли в М-е, что я ушла, и если нет, то смогу ли я вернуться обратно, чтобы никто не догадался, что я уходила, а все вокруг в ярких, цветастых юбках-солнце вышагивают, и я тоже. Сон закончился на том, что с меня начали сползать адские желто-красные чулки, я в них запуталась... на этом моменте меня разбудила маман и гордо продемонстрировала горящие за окном мусорные баки.
- Пожарных я вызвала, - говорит. Наручные часы красноречиво показали половину четвертого.

Дело в том, что каждая кошка когда-нибудь да встречает на своем веку собаку, без которой с тех пор жить не может. Всех других она если и терпит, то с трудом, но эту одну любит; такая вот особенность. (с) "Собака Пес" Даниэль Пеннак

В этом году чистый пруд замерз совсем не так, как в прошлом. Он как-то внезапно сделался весь жемчужным-жемчужным и утром ветер гонял по нему свежий снег. Из трамвая было хорошо видно.

В один прекрасный солнечный день, примерно через неделю после триумфального возвращения Красной Шапочки от бабушки (а также из волчьего брюха и других приключений), в тот самый момент, когда счастливая семья завтракает пирожками, пьет чай и радостно планирует воскресный день, внезапно раздается стук в дверь, и на пороге возникает бабушка.
Она говорит, что после пережитых потрясений не может находиться одна, в огромном доме, а даже если бы и могла, то подвергать внучку опасности ходить через лес и дальше, выше ее родственных возможностей, моральных устоев и этических принципов. Тем более, что охотники обещали прочесать лес на предмет возможных товарищей голодного волка, а также других диких зверей, в связи с чем в лесу может быть неспокойно. А потому, говорит бабушка, садясь за стол и подвигая к себе блюдо с пирожками, она находит уместным некоторое время пожить с семьей. Благо, что добрые люди помогли вещи перенести, добавляет она, кивая на дверь, а затем принимается за трапезу и уже более не отвлекается на разговоры.
В дверном проеме маячат груженые чемоданами охотники.

И вот тут-то сказка как раз и начинается.

Когда красная шапочка возвращается домой от бабушки: с опозданием, мятым фартуком, запыленной шапочкой и удивительной историей про волчье брюхо и доблестных охотников, ее мама относится к произошедшему спокойно. Не достает хворостину, что могло бы выразить сомнение в словах дочери, не всплескивает руками в слезливом сочувствии, не перебивает восторженный монолог нелепыми вопросами.
Она только слушает, а потом говорит:
- Твое молоко в комнате, отправляйся спать, уже поздно, - и отворачивается к окну, за которым медленно погружается во тьму далекий лес.
Когда девочка перестает беспокойно ворочаться, и сон преодолевает последние границы, мама тихонько, стараясь не разбудить ребенка, подходит к комоду, открывает самый темный и дальний ящик, достает круглую потрепанную коробку и аккуратно, почти нежно протирает с нее пыль.
Она не, что бы завидует дочери или, допустим, соскучилась по приключениям, но на пути к бабушке таится столько опасностей (не говоря уже о бравых охотниках), что отпускать ребенка одного она больше не станет.
Тем более что красная, цвета распустившихся маков шапочка ей все так же к лицу.

в продуктовом магазине около метро китай-город, злачнейшем из подобных ему, где основной ассортимент составляют различные алкогольные напитки разной крепости и сходной неподлинности, а также закусь к ним, невыносимо, умопомрачительно, одуряюще пахло маленькой зеленой фейхоа. И как будто самый-самый конец лета, первые теплые сентябрьские деньги подмигнули из-за прилавка.

...когда Лиске становится скучно и немножечко одиноко, она приходит ко мне в комнату, становится перед зеркалом, хвостом ко мне, лицом к своему отражению, а затем резко бухается на пол, замирает и начинает протяжно вздыхать, с таким шумом проталкивая воздух сквозь легкие, что спокойно заниматься своими делами уже не получается. А стоит посмотреть в ее сторону, крокодилина поворачивает голову в моем направлении и смотрит чертовски укоризненно, так, что немедленно нужно начинать ее гладить, тискать и доказывать, что она лучше всех. В противном случае - апокалипсис, понятное дело.

В вскр была у детей, в Солнцево.

Вяло слушаю речь президента, вещающего про все на свете - и про страшную кару тем, кто будет прикрывать дурные дела благотворительностью, и про учителей, которым пора перестать спорить про ударения и начать заниматься действительно важными делами; он с таким умным видом говорит слово "квинтэссенция", что хочется прослезиться; ищу по квартире булгаковский Морфий, есть какая-то радость в нахождении нечитаных книг великих писателей, прекрасно-прекрасно; Лиска носится за мной по квартире, играя с литровой пластиковой бутылкой, бутылка гремит так, что все мячики мира становятся неинтересны перед это пластиковой штуковиной, в итоге щен таки привлекает мое внимание, дожидается интереса к бутылке и прячется под диван отвинчивать крышку (это пес делает виртуозно, вот уж действительно). На плите настаивается настоящий черный чай, по плану уборка, смена положения кровати, обед и разбор летних фотографий (да, сегодня я героически сделаю это).
Как хорошо жить этим серым ноябрем. И как прекрасны последние дни ленивого отпуска.

Возвращаясь с Алиской после прогулки, шла мимо детского сада и слышала, как воспитательница рассказывает детям, что такое рататуй и как его готовить. Привет от вселенной заключался в моем явлении вчера ночью домой от Дарьюшки как раз с диском Рататуя в сумке.
А вы теория вероятностей, теория вероятностей...